ЗА МИНЕРАЛАМИ ПО ЮГУ СССР глава 2

Утром нас разбудила общая суета. Пассажиры в куртках стояли на палубе, держась за фальшборт. Взоры всех людей были направлены в одну сторону – на восток. Там в туманной дымке вставало солнце.

Корабль качался на волнах. То подымался вверх, то носом плавно клевал вниз. Это обстоятельство осложняло движение по палубе. Но народ упорно всматривался вперёд. Туда, где на чёрном горизонте сквозь розовый туман пробивались первые солнечные лучики. Туман потихоньку рассеивался, и ярко-красный солнечный диск плавно выползал из чёрной бездны моря. Он увеличивался, становился всё ярче и скоро ослепительно засиял, отделив чёрную гладь моря от отливающего синевой горизонта.

Шторм успокоился. Но волны ещё пенились бурунами, блестевшими под утренними лучами солнца, то розовым, то белым отливом. Полюбовавшись восходом солнца, народ стал расходиться. Мы тоже сели на свою подстилку, находившуюся в носовой части палубы под навесом. Это место палубы называется полубаком. Там мы сидели, укрывшись одеялом. Периодически мы вставали и проходили в переднюю часть палубы: на бак. Там не разрешалось находиться, но нас никто не останавливал и мы наслаждались прекрасными морскими видами. Но холодный ветер не давал нам там долго задерживаться, и мы снова возвращались на свои места и согревались под одеялом.

Через несколько часов на палубе снова появился народ. На горизонте показалась полоска суши. Скорей всего это полуостров Челекен, окаймляющий с юга Красноводский залив. Паром приближался к берегу. Вот показалась большая гора тёмно-коричневого цвета. Корабль входил в Красноводский залив. Люди засуетились, Стали собираться. Мы тоже последовали их примеру.

Когда наши рюкзаки были уложены, мы подошли к борту и стали искать глазами город Красноводск (теперь он называется Туркменбаши). Но сколько мы не всматривались, кроме огромной коричневой скалы, мы ничего не видели. Паром подплывал всё ближе к берегу. Стали заметны какие-то одноэтажные постройки и пристань с длинным одноэтажным домиком, похожим на большой барак.

Первое поселение в районе нынешнего Красноводска появилось в 1869 году. На диком берегу Каспийского моря русская экспедиция во главе с подполковником Н.Г.Столетовым построила деревянную крепость и основала здесь небольшое поселение. В 1896 году здесь была построен морской порт с морским вокзалом в мавританском стиле. В годы Гражданской войны это сооружение подверглось артиллерийскому обстрелу, и было разрушено. В начале XX века, со строительством Закаспийской железной дороги, связавшей главные города Средней Азии, город Красноводск начал стремительно развиваться. Кстати, своё название Красноводск получил от местечка Кызыл-Су (Красная вода). Это из-за того, что высокие бурые скалы отражались в водах залива красным цветом. С развалом СССР в 1992 году название города меняется. Город стал называться Туркменбаши. В честь первого президента Туркменистана С.Ниязова. Слово означает «отец всех Туркменов».

Тогда же в 1968 году город Красноводск был началом всей Среднеазиатской железнодорожной магистрали. Железнодорожный вокзал находился в центре маленького уютного городка, расположенного в 15 километрах от морского порта. Только в 1970-х годах морской порт соединили с железнодорожной магистралью, и паромная переправа стала возить железнодорожные составы.

Паром входил в порт, отмеченный длинным бетонным причалом, портальными кранами и одноэтажными складскими помещениями. Пассажиры со своими баулами, мешками и сумками наперевес заполнили все проходы на корабле. Паром медленно шёл на швартовку.

Фото № 3. Андрей Екимов член нашей экспедиции. Город Красноводск привокзальная площадь. 20 августа 1968 года.

Выгрузка пассажиров проходила спокойно. Особо никто никого не толкал. Но, зато сразу после выхода из здания морского порта, народ, как бешеный помчался к автобусной остановке. Там уже стояли три маленьких автобуса. Старомодные (даже по тем временам) малогабаритные автобусы ПАЗ Павловского автобусного завода им. Жданова (г. Горький) имели всего 28 посадочных мест. В них набилось до 50 человек с мешками и огромными сумками. 50 человек, в том числе и мы, так и не смогли туда влезть. Водители автобусов кричали пассажирам, чтобы они потеснились с тем, чтобы дать возможность втиснуться оставшимся на остановке женщинам. Кондуктор из открытого окна кричал нам, мол, что стоите? Других автобусов не будет. Мы начали втискиваться в автобус. Снаружи нас подталкивал шофёр. После двух попыток мы всё-таки втиснулись в переполненный автобус. Кондукторша с необыкновенной ловкостью протискивалась между прижатыми друг к другу пассажирами и продавала билеты. Один билет до города Красноводск стоил 10 копеек. Пока все пассажира не были «обелечены», автобус не тронулся с места. Все пассажиры томились в страшной духоте, накрепко прижатые друг к другу. И вот, наконец, водитель влез в кабину, и автобус поехал по дороге, оставляя за собой густые клубы пыли. До города было всего 15 километров, но мне показалось, что мы ехали несколько часов. На грунтовой дороге автобус жутко трясло. Людей подбрасывало и раскачивало в разные стороны. Обливаясь потом, народ, молча, терпел все эти неудобства.

Наконец автобус остановился. Кондуктор потребовала, чтобы освободили дверь, а то она не откроется (двери открывались «гармошкой» внутрь). Народ начал шевелиться, силясь отодвинуться от двери. Дверь открылась, и люди начали буквально вываливаться из автобуса. Но у железнодорожного вокзала выходили не все. Почти треть пассажиров поехали до конечной остановки: Автовокзал. Нам же надо было купить билеты до Ашхабада на поезд Красноводск-Ташкент. Из столицы Туркмении начиналась наша поездка в пустыню Кара-Кум на рудопроявление Серные Бугры.

Здание железнодорожного вокзала находилось в центре Красноводска. Отсюда начиналась Среднеазиатская магистраль, протяжённостью в 6199 километров. Эта дорога начала строиться ещё в 1905 году и ко времени Октябрьского переворота (1917 год) уже соединяла Среднюю Азию с Сибирью.

В 1960-х годах Привокзальная площадь была центром города Красноводск. Само здание вокзала, первоначально построенное в начале XX века, было одно из красивейших на всей железнодорожной магистрали. Сохранились фото того периода. Но во время Гражданской войны город Красноводск подвергся сильному артиллерийскому обстрелу. Красноармейцы не щадили ничего. Город оставался в руинах долгое время. В 1930-х годах построили новое здание железнодорожного вокзала. Оно было одноэтажное, но монументальное, сталинской архитектуры. С гербом Туркмении на фасаде. Здесь же на Привокзальной площади находилось и второе монументальное сооружение: дом культуры. Это трёхэтажное здание в восточном стиле (фото № 3) с барельефом Ленина на фасаде. Все остальные постройки города уступали этим двум сооружениям своей скромностью. После отделения Туркменистана от СССР город Туркменбаши перестроился полностью. Стал современным и очень красивым.

Тогда же в 1968 году из Красноводска раз в сутки отходили два пассажирских поезда. Один утром шёл до Ашхабада, другой вечером следовал в Ташкент. На ашхабадский поезд мы уже опоздали. У касс выстроилась огромная очередь за билетами на поезд Красноводск-Ташкент. Этот поезд отходил в 19 часов московского времени. Разница с московским временем здесь составляла уже плюс два часа.

Пока мы стояли за билетами на поезд, я изучил наш маршрут и узнал стоимость билетов. Билет до Ташкента в общем вагоне стоил 17 рублей. Время в пути 26 часов. Расстояние 1823 км. Билет до Бухары в плацкартном вагоне стоил 11 рублей. Время в пути 14 часов. До Ашхабада нам ехать 576 км. Время в пути 8 часов 30 минут. А стоимость билета в общем вагоне поезда 6 руб. 50 коп. На троих на дорогу выходило 19 рублей 50 копеек. Это треть нашего экспедиционного аванса. А нам ещё надо лететь на самолёте в Дарвазу туда и обратно и до Караганды почти 2 тыс. километров. А нам после Дарвазы надо посетить ещё 3 месторождения и отправить отобранные образцы в Москву. Нашего аванса ни на что не хватит. Поэтому мы решили взять билет до первого большого посёлка. Такой станцией на нашем пути был Бельбек. Ехать до него около двух часов. К этому времени стемнеет, и мы сможем спрятаться на третьей полке от проводника. Стоимость одного билета до Бельбека всего 1 руб. 40 копеек. Вполне сносно. Ну, а если всё пройдёт нормально, то перед Ашхабадом мы возьмём у приехавших пассажиров билеты от Красноводска до Ашхабада и приложим их к нашему авансовому отчёту.

Фото № 4. Город Бухара крепость Арк. 30 августа 1968 года.

Валера Лисицын и Миша Борисов ехали посмотреть достопримечательности Бухары. Оттуда они намеревались поехать на экскурсию в Самарканд. То есть у них были другие цели и имелись деньги на эти цели. Им ещё во время нашей геологической практики родители прислали деньги на эту экскурсионную поездку. Поэтому они взяли плацкартный билет до Бухары. Красивейшего города Средней Азии. Мы тоже мельком его видели.

До отхода поезда было ещё долго, и мы решили посмотреть достопримечательности города Красноводск. Мы пошли гулять по городу, а заодно поискать столовую и там пообедать.

Город оказался очень маленьким и совершенно лишён архитектурных достопримечательностей. Мы сначала пошли на автовокзал. Там была недорогая столовая. Перекусив, мы пошли на улицу, где слышалась музыка и заунывные национальные песни вырывались из висящего на столбе громкоговорителя. На этой узкой улочке было на редкость многолюдно. И скоро нам стало ясно почему. Эта улица упиралась в небольшую базарную площадь. Был вторник 20 августа. А вторник здесь не базарный день. Поэтому столы и лотки, расставленные на площади, пустовали. Но всё-таки кое-где что-то продавали. У самого входа на базар стоял большой тандыр и один туркмен в белом халате, одетом поверх своего национального «дона», доставал из него горячие лепёшки раскладывал их на противень и кричал во всё горло:

«Оби-нон, патыр, катлама!»

Вокруг него собирался народ. Все жаждали купить горячий хлеб. Что он кричал, мы позже узнали. Это так назывались на местных языках лепёшки, выпекаемые в специальной печи- тандыре.

Но не этот продавец лепёшек удивил нас. На рынке нас просто поразило другое зрелище. По улице в сторону рынка шёл туркмен в распахнутом халате «доне», в мягких сапогах (ичигах) с калошами. На голове у него красовалась огромная папаха из бараньего меха. Он гордо шёл, заложив руки назад. А за ним в двух шагах шли три женские фигуры в паранджах с головы до пят. Они семенили за своим хозяином, застенчиво, согнувшись. А на голове каждая несла огромный тюк. Несли они свой груз так, что казалось, что эти тюки привёрнуты шурупами к их головам. Они совершенно не поддерживали тюки руками. Женщины спокойно перешагивали через канаву, и груз даже не шевелился на их головах.

Я так обалдел от таких цирковых трюков, что хотел сфотографировать этих женщин и их хозяина (мужа). Достал фотоаппарат. Но тут их муж туркмен так посмотрел на меня ненавидящим взглядом, что я не посмел это сделать. По бородатенькому лицу туркмена я мог судить, что ему от силы лет сорок, а он уже имеет трёх жён (а может и больше). Вот тебе и социализм.

На окраине города, которая находилась в 20 минутах ходьбы от центра, мы увидели совсем другую картину. Грязные улочки с маленькими саманными домиками. Некоторые из них были обнесены невысокими дувалами. Возле саманных домов спокойно расхаживают верблюды. Полуголые босые мальчишки играют в кости. Здесь уже живёт простой народ. Дальше улица уходит в безлюдную полупустыню с редкой растительностью в виде верблюжьей колючки. Мы поняли, что попали в совсем другой мир. Пока мы только слегка соприкоснулись с ним, а дальше нам придётся в нём жить.

В другой стороне города мы увидели большую мусульманскую мечеть или медресе, обнесённую высоченным забором из необожженного кирпича. Это, пожалуй, было, самое экзотическое сооружение города.

Наши вещи лежали в камере хранения. Мы не были ими обременены. И нам хотелось поехать на море и искупаться в Каспийском море. Мы ведь ехали в пустыню. Когда ещё придётся искупаться? Однако, местные жители, плохо говорившие по-русски, объяснили нам, что возле города купаться нельзя. Вода возле порта очень грязная – вся в нефтяной плёнке. Местные жители уезжают купаться далеко от города (за 18 км.). Они назвали место, куда каждый день едет автобус. Но автобус ходит туда только утром и поздно вечером. Поэтому мы возвратились на железнодорожный вокзал и там стали дожидаться своего поезда.

Поезд пришёл без опоздания. Народ рассаживался по вагонам, не торопясь. Общих вагонов было три. Всем места хватило. В вагоне два проводника. Первый - на входе проверил билеты. Второй - в тамбуре спросил, куда мы едем. Мы сказали, что в Ашхабад. Он билет не потребовал. Поверил на слово.

В вагоне мы забросили наши рюкзаки на третью полку, и пошли в плацкартный вагон проведать ребят. Они устроились хорошо. Купили постель и уже готовились ко сну. Мы попросили их, чтобы они попросили у соседних пассажиров, ехавших до Ашхабада, билеты для нашего авансового отчёта. Что мы взяли билет до Бельбека, а не до Ашхабада, ребята знали и беспокоились за нас. Как бы нас раньше времени не высадили.

Мы пошли в свой общий вагон. Там уже проводник проверил билеты у пассажиров, и мы преспокойно забрались на третьи полки к нашим рюкзакам и завалились спать.

Часа через полтора мы сквозь сон услышали, как проводник ходил по вагону и спрашивал всех, кто до Бельбека – выходите. Проводник искал нас, но не нашёл. Мы моча лежали на своих третьих полках и молчали. Когда проехали станцию Бельбек, проводники успокоились и сами пошли спать. Мы тоже облегчённо вздохнули и погрузились в глубокий сон.

Утром чуть было не проспали свою остановку. Проводник шёл по вагону и зычно объявлял: «Ашхабад, Ашхабад».

Мы вскочили, как угорелые. Спрыгнули с третьей полки, схватили свои вещи в охапку и побежали в плацкартный вагон к своим товарищам. Лисицын и Борисов мирно спали на своих полках. Их соседи выходили в Ашхабаде. Они уже собрались выходить. Свои билеты по нашей просьбе они аккуратно положили на столик. Валерка и Мишка проснулись от наших голосов. Спрыгнули на пол. Мы попрощались с ними, и пошли к выходу из вагона.

В Ашхабаде было шесть утра местного времени. Народу на вокзале было много. Все скамейки были заняты. Мы вышли на Привокзальную площадь и устроились в скверике на скамейке под фонарями. Ночь была тёплая. Хотелось спать. Но нам надо было ехать на автовокзал. Мы надеялись узнать там ходят ли автобусы или какой-нибудь другой транспорт в посёлок нефтяников Дарвазу, что в центре Каракумов.

Нашей целью было посещение месторождение самородной серы «Серные бугры». Это месторождение находится в самом центре огромной пустыни Каракумы в 266 километрах к северу от Ашхабада. Это месторождение из-за своей труднодоступности практически не исследовано. Являясь первым Советским рудником по переработке серы (в 1927 году), оно эксплуатировалось всего несколько лет. Причиной тому послужила нерентабельность добычи серы. В центре Каракумов был построен Серный завод. Все материалы и оборудование завозилось туда караванами верблюдов и лошадьми. Огромные котлы и автоклавы везли на подводах, запряженных шестёрками лошадей. Здание завода строилось из местных песчаников без цементного раствора. Плохо обработанные камни скреплялись гипсовым раствором. Гипс в огромном количестве имелся на месторождении, но не добывался, а сбрасывался в отвал. Добываемую ручным способом серу помещали в автоклав и нагревали до 150 градусов при помощи перегретого пара. Переработка серы требовала очень много воды и дров. Воду на Серный завод привозили из близлежащего кишлака Беркури, где были колодцы с солоноватой водой. Воды требовалось много и колодцы стали истощаться. На дрова рубили саксауловые рощи, что были в 80 километрах от месторождения. Был загублен уникальный оазис в пустыне Каракумы. Выплавленная сера доставлялась в Ашхабад в тюках на верблюдах. Хоть каракумская сера и была очень чистой (сравнима с итальянской), но очень уж она дорого доставалась. Поэтому вновь открытое месторождение самородной серы Шор-Су, вблизи города Коканд, стало эксплуатироваться уже в начале 1930 года. Затем Серный завод был построен на Гуардакском месторождении. Позже серу стали получать попутно при переплавке медной руды.

По сути, месторождение «Серные бугры» или «Серный завод» (второе название) эксплуатировалось всего года четыре. Геология месторождения не была изучена. Образцы самородной серы из этого месторождения имелись только в минералогическом музее им. Ферсмана. Эти красивые образцы серы перешли в музей вместе с коллекцией Ферсмана.

Александр Евгеньевич Ферсман (1883-1945) – светоч геологической науки, посетил месторождение «Серные бугры» в 1925 году. Пробыл на нём очень недолго, но сумел отобрать красивейшие (внешне) образцы самородной серы. Ферсман подверг критике версию вулканического происхождения серы на этом месторождении. Он предположил, что сера здесь образовалась в зоне выветривания, т. е. имеет химогенно-осадочный генезис. В зоне выветривания им были найдены опалы – результат накопления гидратов кремнекислоты. Мнение великого учёного никто не опровергал. Но существует и другая точка зрения – гидротермальная.

Минералогические музеи МГРИ и МГУ очень хотели иметь в своих коллекциях образцы самородной серы из месторождения «Серные бугры», поэтому надеялись на нашу удачливость.

И вот мы добрались до исходного места своего первого маршрута. Теперь надо было выбраться в центр Каракумов. Мы приехали на автовокзал и начали узнавать у местных жителей, как добраться до Дарвазы. В администрации автовокзала нам сказали, что в посёлок нефтяников Дарваза наземный транспорт не ходит. Туда летают только самолёты и то спецрейсом. Нам посоветовали обратиться в Главное Геологическое Управления Туркмении, которое находится на улице Свободы. Так мы и сделали.

В полевой амуниции, с рюкзаками за спиной вошли мы в большое здание Геологического Управления. Поднялись на второй этаж. Хотели пройти прямо в кабинет главного геолога. Но не тут-то было. Нас остановила секретарь. Мы вкратце объяснили ей суть вопроса. Шикарно одетая женщина средних лет, сказала нам, что с этими вопросами к главному геологу республики не обращаются. Она вызвала старшего геолога управления и просила его помочь нам добраться в центр пустыни. Вызванный ею геолог позвал нас в свой кабинет и стал смотреть наши бумаги с просьбой о содействии, подписанные деканами Геологических факультетов.

Просмотрев наши бумаги, геолог весело на нас посмотрел и спросил:

«А кто из вас учится во МГРИ?»

Я ответил, что учусь на геологическом факультете по специальности Геологическая съёмка и поиск полезных ископаемых. Тогда геолог поинтересовался как здоровье Валентина Николаевича Павлинова. Спросил, что он до сих пор возглавляет институт? Я ответил, что с 1964 года у нас ректор института Дмитрий Петрович Лобанов, а Павлинов сейчас декан геологоразведочного факультета. Затем вспомнили о нашем преподавателе структурной геологии Кизевальторе Дмитрии Сергеевиче (1912-1987). Я сказал, что он наш «классный папа» и мы все его очень уважаем.

Оказывается, старший геолог главного управления Фёдоров Валентин Павлович (с кем мы вели беседу) в 1963 году окончил МГРИ. Он учился на Геологоразведочном факультете по специальности разведка месторождений. Сам он москвич, а сюда попал по распределению.

От воспоминаний перешли к делу. Валентин Павлович сказал, что всеми делами, связанными с нефтеразведкой, в Дарвазе занимается Каракумское Геологоразведочное Управление. Оно находится в посёлке Анау в 11 километрах от Ашхабада. Туда ходит автобус через каждые два часа. В ГРУ есть транспорт, и они вам помогут добраться до Дарвазы. Месторождение Серные бугры давно не эксплуатируется, но там ведутся буровые разведочные работы, и местные геологи наверняка помогут добраться до Серного завода.

«Я вам тут записочку напишу главному геологу Каракумской ГРУ Оленину, кстати, тоже наш Мгришник» - говорил Валентин Павлович – «Он мужик хороший, наверняка поможет своим коллегам из альма-матер».

Фёдоров достал лист бумаги и написал короткую записку, обращаясь к Оленину на «ты». Видимо, они давно знали друг друга. Прощаясь с нами, Валентин Павлович велел передать привет от него Минаеву Александру Евгеньевичу – доценту кафедры минералогии. Они раньше с ним дружили.

В хорошем расположении духа выходили мы из здания Главного Геологического Управления. Нам тогда очень повезло. В 1968 году чиновники геологической службы ещё не были так «забюрокрачены», как уже в середине 1970-х. Геологическая солидарность тогда процветала.

Прежде чем отправиться в Каракумское ГРУ, мы поехали на главпочтамт отправить корреспонденцию в институт. Ещё в июне мы условились сообщать о нашем передвижении в деканаты МГРИ и МГУ. Там в секретариате ответственные товарищи следили за работой всех экспедиционных групп и, в случае особой нужды, могли оказать нам посильную помощь. В данном случае наши дела продвигались нормально, и мы только сообщили место нашего нахождения и ближайшие планы добраться до месторождения Серные бугры.

Автобус до посёлка Анау отходил в 14 часов. Народу было полно. Благо ехать недалеко. ГРУ размещалось за высоким кирпичным забором. В двухэтажное здание с Советским флагом над крыльцом входили пассажиры прибывшего автобуса. В 14 часов 30 минут заканчивался обеденный перерыв и работники ГРУ, приехавшие из Ашхабада, занимали свои рабочие места.

Мы подошли к секретарю начальника Геологического управления. Спросили, как попасть к главному геологу. Нас послали на второй этаж в кабинет № 21. У кабинета толпился народ в комбинезонах и штормовках. Только что закончилось собрание, и народ обсуждал между собой какие-то производственные вопросы. Секретарь главного геолога просила нас немного подождать. Мы сняли рюкзаки и встали в сторонку. Скоро секретарь позвала нас в кабинет.

Я достал из полевой сумки наши рекомендательные письма и записку от Фёдорова. Мы прошли в просторный кабинет, большую часть которого занимал огромный стол, покрытый зелёным плюшем. Возле стола стояли стулья. Молодой человек в чёрном пиджаке и галстуке придвигал стулья к столу, освобождая проход. Видя нас, он пригласил нас сесть и спросил по какому мы вопросу к нему. Я протянул ему письма из деканата и записку от Фёдорова. Оленин взял письма и начал читать записку. Быстро пробежал её глазами и спросил:

«Ну как, жив, здоров Валентин Павлович?»

Я ответил, что он в полном здравии. После этого Оленин углубился в чтение наших бумаг. Прочитав письма наших деканов, Оленин стал меня расспрашивать, как там поживает наша альма-матер. Он помнит всех преподавателей с геологоразведочного факультета. С особой теплотой отзывался он о Баштакове Дмитрии Николаевиче. Он был у них «классным папой». Оленин Алексей Петрович окончил факультет техники разведки.

После трогательных воспоминаний о нашем институте, Оленин посмотрел на часы и сказал, что сейчас пригласит к себе в кабинет очень знающего человека. Он взял трубку внутреннего телефона и попросил какого-то Володю зайти к нему в кабинет. Буквально через минут пять в кабинет главного геолога вошёл атлетически сложенный человек с загорелым лицом и рыжими усиками. Оленин познакомил нас с ним.

«Дубков Владимир Николаевич» - представил нам его главный геолог – «Без пяти минут кандидат наук. Самый главный буровик у нас в управлении».

«Ну ладно, не вводи меня в краску, Алёша» - пробасил Дубков.

Владимир Дубков долгое время работал главным геологом на газово-конденсатном рудопроявлении Дарваза. Он там всех знает и сам был на серных буграх. Он сказал, что если там покопаться, то можно добыть красивые образцы самородной серы. Дубков сказал, что по приезде в Дарвазу, нам надо отыскать главного геолога - Кузнецова Яна Абрамовича. Это его бывший зам. Мужик он очень хороший и всегда поможет во всём. Обеспечит транспортом и жильём на время нашей командировки. На участке Серный завод ведутся буровые работы. Там командует парадом старший геолог участка Рахман Батыров. Он тоже поможет с ящиками для образцов и даст ветоши, чтобы камни хорошо упаковать. Узнав, что наш дальнейший маршрут за минералами лежит по дорогам Узбекистана в Султановый Уездаг, Дубков сказал, что из Дарвазы в Ташауз иногда летает спецрейс. Кузнецов водит дружбу с летунами. Они частенько на охоту и рыбалку на Амударью летают. Можно попытаться в Ташауз прямо из Каракумов перелететь. Это намного короче будет, чем на поезде кругля давать. А чтобы все наши рассуждения закрепить, Дубков взял листок бумаги и написал письмо главному геологу Кузнецову. Письмо длинное, подробно расписал, как нас устроить и помочь в сборе образцов. В конце письма Владимир Николаевич приписал:

«Ян, прошу тебя при первой возможности или невозможности отправь ребят в Ташауз любым транспортом».

Что касается нашей отправки на Серный завод, Оленин сказал, что каждый день туда из Ашхабада летают 9 рейсов. Эти самолёты возят туда и в Дарвазу воду техническую и питьевую. Каждый самолёт берёт на борт 2 тонны воды. А лететь 216 километров в одну сторону. Дорого же обходится разведка газового месторождения. Зато сейчас это месторождение одно из самых крупных в Азии. Оленин достал из стола бланки билетов на самолёт. Отрезал три бланка, поставил свою подпись и написал на каждом наши фамилии. Затем поставил на каждом билете печать ГРУ и сказал:

«Вот вам билет на самолёт из Ашхабада до Серного завода. На каждом билете написано: выписан по документу № В1299 – это значит, что за него вам не надо платить. Вы летите за счёт нашего отдела Глубокого бурения. С этими билетами вы поедете в аэропорт. Там на втором этаже найдёте кабинет № 8. В этом кабинете сидит наш снабженец. Его фамилия Дурды. Он занимается отправкой оборудования и геологов в буровые посёлки Серный завод и Дарваза. Подойдёте к нему и скажите, что вам нужно лететь. Не распространяйтесь, откуда вы и зачем летите. Это не его дело. Как только прилетите в Серный завод, пойдёте к Батырову. Он вам всё расскажет и покажет. Поможет добраться до Дарвазы. А по приезде в Дарвазу, сразу идите в ГРП к Кузнецову. Он вам обязательно поможет. Ну, счастливо вам!»

Мы горячо поблагодарили геологов за помощь и счастливые пошли к остановке автобуса. Фортуна явно благоволила нам. Теперь нам надо было поехать в аэропорт и договориться о поездке в Дарвазу.

Аэропорт находился очень близко от центра города. Туда ходили автобусы от железнодорожного вокзала. Было уже 17 часов местного времени, когда мы приехали в аэропорт. Мы боялись опоздать. Как бы этот снабженец Дурды не ушёл домой. И наши опасения были не напрасны. Дурды мы поймали буквально в дверях его кабинета. Толстый туркмен в белых брюках и в рубашке-тенниске уже собрался уходить. Володя Горбунов буквально отловил его возле дверей. Мы показали ему наши билеты. Он с некоторым недовольством выслушал нас, забрал наши билеты и ушёл куда-то, велев его подождать у входа в аэропорт.

Мы сели на скамеечку возле квасной бочки. Несмотря на вечер, было очень жарко. Хотелось пить. Пришлось купить по кружке кваса. Пол-литровая кружка стоила 5 копеек. Тогда, как стакан газированной воды с сиропом стоил 4 копейки. Правда, без сиропа стоил 1 копейку. Ждали Дурды мы не долго. Он сказал нам, что на последний сегодняшний рейс нас посадить не удалось. Он улетает через час и на его борт уже погрузили буровые трубы. Улететь можно только завтра любым рейсом. Мы попросили, если можно улететь первым рейсом. Он удивился и сказал, что первый рейс будет в 5 часов 30 минут. Мы сказали, что согласны лететь так рано. Но его в аэропорту не будет и нам самим придётся подойти к самолёту с выписанными на нас билетами. Дурды сказал Володьке, чтобы он вместе с ним пошёл в администрацию аэропорта за билетами. Через полчаса они вернулись. Билеты были оформлены. Дурды объяснил, куда идти на посадку. Предупредил, что если мы опоздаем, то ждать нас никто не станет. Мы поблагодарили Дурды за помощь, и он ушёл.

Было около шести вечера. А мы ещё не ели. Решили пойти в столовую в здание аэропорта, пока её не закрыли. Поели неплохо, но дорого. Вышло по рублю на человека. Все наши расходы и приходы я записывал в отдельный блокнот. У нас издавна повелось: во всех поездках меня выбирали казначеем. Видимо, потому, что я мог не поддаваться соблазнам потратить деньги на пустяки и рассчитать наши траты на несколько дней вперёд.

После похода в столовую до завтрашнего отлёта у нас оставалось масса времени. И чтобы не сидеть просто так в аэропорту, мы сдали свои рюкзаки в камеру хранения, которая работала круглосуточно, и поехали осматривать достопримечательности города Ашхабада.

По сути, говоря Ашхабад, был новым городом. Старый Ашхабад был полностью разрушен во время страшного десятибального землетрясения. Трагедия, случившаяся 6 октября 1948 года, унесла более 100 тысяч человеческих жизней и не оставила ни одного целого здания. После землетрясения город был отстроен заново. Но он уже не был так красив, каким он был раньше. Старый город был основан в 1881 году (в год убийства царя Александра II). В то время на месте будущего города стоял маленький кишлак под названием Асхабат. Что в переводе с тюркского значит «Любимый город». Город Ашхабад становится центром всей Закаспийской области Царской России. Уже в 1889 году Ашхабад соединяется железной дорогой с Ташкентом. В городе строятся красивейшие административные здания в восточном стиле, драмтеатр, железнодорожный вокзал и т. д. Во время Гражданской войны в черте города велись ожесточённые бои. Но особых разрушений не было.

После землетрясения 1948 года десятки строительных бригад по комсомольским путёвкам приехали восстанавливать город. В 1962 году в связи со строительством Каракумского каанала (который в последствие обезводил всё Аральское море), в Ашхабад на комсомольскую стройку приехали тысячи строителей. Город пополнился молодёжью. Появилось множество развлекательных центров, парков и скверов. Вода из Каракумского канала пошла на полив деревьев, городских садов, фонтанов и т. д. После распада СССР в 1992 году город Ашхабад переименовывают в Ашгабад. Президентом Туркменистана становится Сапармурат Ниязов, объявивший себя «Туркменбаши» (глава всех Туркмен). При Ниязове город, ставший столицей Туркменистана, полностью перестраивается. Столица становится монументальной и белокаменной. Облицована белым мрамором. Сегодняшний Ашгабад включён в Книгу рекордов Гиннеса, как самый беломраморный город в мире. В городе 543 новых здания, облицованных белым мрамором. Ашгабад – это город фонтанов, огромных монументов Тукменбаши, зелёных скверов на границе с величественной пустыней Каракумы.

Мы погуляли по вечернему Ашхабаду и возвратились в аэропорт. Взяли свои рюкзаки из камеры хранения, сели на скамеечку и стали дремать. Чтобы не проспать на самолёт, мы установили дежурство по два часа. Воспользовавшись этим, я сел писать свой дневник. В то время, как ребята мирно посапывали, лёжа на своих скамейках.

Рано утром нас с Андреем разбудил Володя. Было ещё темно. Только фонари подсвечивали проход на взлётную полосу. У ограждения нас остановила дежурная диспетчер. Мы показали ей билеты. Она сказала, что наш спецрейс ещё заправляется водой. Как только самолёт заправят, она нас отведёт к нему.

Фото № 5. Володя Горбунов – член нашей экспедиции у самолёта ЯК - 12 в центре пустыни Каракумы. Август 1968 года.

На аэродроме было очень тихо и темно. Только отдельные огоньки мигали зелёным цветом. Диспетчер включила свою рацию и спросила, что там с заправкой. Хриплый голос сквозь помехи сказал, что всё нормально. После этого ответа диспетчер повела нас к самолёту.

Это был двухмоторный самолёт типа АН – 2, но переоборудованный под перевозку воды. В пассажирском салоне вместо сидений размещались два огромных бака. Между ними узкий проход и маленькая лавка на два человека в передней части салона. На неё мы еле втиснулись втроём. Когда мы уселись, из кабины пилота высунулась голова в шлемофоне и спросила нас, как мы устроились и застегнули ли мы ремни. Лётчик пожелал нам счастливого полёта и закрыл дверь кабины самолёта. В салоне горела всего две тусклых лампочки. Мы пытались заглянуть в иллюминатор, но за бортом была кромешная темнота.

Самолёт долго выруливал на взлётную полосу и, наконец, остановился, как бы в нерешительности. Затем двигатели заревели, самолётик затрясся и понёсся вперёд. Мы не видели, но почувствовали, как самолёт оторвался от земли и мы полетели. Сидя спиной к иллюминатору, мы не могли видеть огни Ашхабада. Отстёгиваться мы не стали. Мерный гул двигателя и полутьма салона располагали к дремоте. Как мы ни старались, сонливость победила. Мы проспали весь полёт и только, когда самолёт начал делать вираж для захода на посадку, нас разбудил яркий луч света, вырвавшийся из темноты. Это были лучики восходящего солнца. В иллюминаторе напротив нас показалась тонкая полоска света, разделившая черноту горизонта на землю и небо.

Самолёт пошёл на посадку. Сели очень мягко, почти незаметно. Как только стих звук двигателя, кабина пилота открылась и оттуда вышли пилот и штурман. Они спросили нас, как чувствовали себя во время полёта. Мы ответили, что весь полёт проспали. А лёту сюда час с небольшим.

Лётчики открыли салонную дверь, приставили лестницу, и мы, взвалив на себя рюкзаки, благополучно спустились на землю. Здесь уже суетились рабочие. Они присоединяли шланги к огромной цистерне, закопанной в песок. Самолёт как раз подрулил к фонарику, указывающему местоположение цистерны. Он привёз две тонны питьевой воды. Отсюда вода перекачивается в посёлок буровиков, находящийся всего в 200 метрах от аэропорта.

Мы находились в самом центре пустыни Каракумы. Но никакой необыкновенной торжественности от этого факта не ощущалось. Люди вокруг нас занимались своей привычной работой. Диспетчер- туркмен, как ни в чём небывало болтал на своём языке с шофёром, приехавшим нас встречать. Мы стояли у самолёта в полутьме и смотрели на восток, где только разгоралась утренняя заря. Тёмная синь неба на горизонте начинала просветляться.

Андрей робко спросил у диспетчера, как нам попасть в посёлок буровиков? Диспетчер что-то сказал шофёру на их языке. Тот вылез из уазика, взял наши рюкзаки, положил их в машину и сказал нам, чтобы мы садились. Шофёр спросил, куда нас везти. Я сказал,что нам надо в посёлок к Батырову. Мы уселись и приготовились к длительному путешествию. Но этого не произошло. Машина проехала метров 200 и остановилась возле одноэтажного дощатого сборного домика, больше похожего на казарму. Шофёр сказал нам, что Батыров живёт здесь. Мы поблагодарили шофёра, и пошли в дом. Открыли дверь, и попали в длинный коридор. Это было общежитие ИТР. В конце коридора слышались голоса и плеск воды. Мы пошли по коридору. К нам навстречу шёл молодой парень. Он с удивлением посмотрел на нас и остановился. Мы объяснили, что ищем Батырова. Парень ответил, что он умывается и сейчас подойдёт. Из душевой вышел молодой крепкий мужчина лет тридцати пяти в спортивных трусах с полотенцем на шее.

Мы поздоровались. Вкратце объяснили, кто мы и зачем прилетели. После наших сбивчивых объяснений, Батыров сказал, что нам лучше будет сначала сходить в столовую, которая здесь за углом, хорошенько перекусить, а затем уже придти к нему в кабинет и там спокойно обо всём поговорить.

Так мы и сделали. Столовая оказалась великолепная. Мы дешево и очень вкусно поели и направились в контору бурового участка. Пришли в кабинет главного геолога Батырова. Дверь его кабинета была открыта. Оттуда слышался шум радиоприёмника и сквозь помехи прорывались голоса буровиков, сообщавшие проходческие данные с буровых на его участке. Отметки глубины забоев Батыров записывал в специальный журнал.

Когда сеанс связи закончился, Батыров позвал нас в свой кабинет. Пригласил сесть. Выслушал нас внимательно. Прочитал наши бумаги. Затем сказал, что даст нам сопровождающего геолога, который всё нам покажет и расскажет. Даст в наше распоряжение машину, чтоб доехать до месторождения Серный завод. В доказательство к сказанному, он позвонил в геологический отдел и вызвал к себе участкового геолога.

Пришёл молодой парнишка, всего лет на пять старше нас. Его звали Гиви. Он окончил Геологический факультет Томского Политехнического института и два года назад по распределению попал сюда. Ничуть не жалеет, что работает в такой глуши.

Гиви повёл нас в геологический музей и дал нам отчёт А.С.Уклонского «Серные ресурсы Средней Азии и проблемы их использования».

Александр Сергеевич Уклонский (1888-1972) учёный с мировым именем минералог, геохимик, академик, профессор Ташкентского Университета. Но этот отчёт был им написан в 1932 году. Они вместе с А.Е.Ферсманом работали на Серных буграх в 1920-х годах. Поэтому все данные этого отчёта несколько устарели. Но мы с интересом перечитали старые страницы отчёта.

Пока мы занимались отчётом, Гиви подкатил к конторе бурового участка на уазике. Мы собрались мигом. Сели в машину и поехали на самый богатый серой бугор Зеагли. Он находился в полутора километрах от посёлка буровиков Серный завод.

Мы вылезли из машины, вытащили свои рюкзаки и шанцевый инструмент: молотки, зубило, сапёрную лопату и кайло. Гиви подвёл нас к останкам плавильной печи. Закопчённые камни из местного окварцованного песчаника руинами торчали из песка. Вот всё, что осталось от Серного завода, выплавлявшего серу в конце 1920-х- начале 1930-х годов. У подножия этих руин был небольшой и неглубокий карьер. Стенки карьера пологие в виде маленьких уступов. Из этого карьера ручным способом добывали самородную серу и рыхлые песчаники, пропитанные серой и гипсом. Эту руду помещали в автоклав и выпаривали чистую серу. Добытый в карьере песчаник предварительно обогащали, отбивая от него, пустую породу. Горка такого «пустого» песчаника лежала возле карьера. Свежих «закопушек» в карьере видно не было. Видимо, здесь давно никто не рылся.

Гиви сказал нам, что это самое перспективное место для поисков самородной серы. Он сам не видел, но говорят, что лет пять назад сюда приезжали минералоги из Ленинграда и наковыряли отсюда очень красивые образцы серы. Но он предупредил, что по трещинам в песчаниках может проникать на поверхность серный газ. А это очень опасно. Можно незаметно самим для себя отравиться этим ядовитым газом. Во избежание этого, нам не следует спускаться на дно карьера. Работать надо на верхних уступах. Он взял с нас слово, что мы не будем спускаться на дно карьера. Ждать пока мы будем собирать образцы для музея, Гиви не мог. У него была своя работа. Поэтому он распрощался с нами до вечера. Обещал нам, что к часам шести он с ящиками для образцов подъедет сюда на машине.

Фото № 6. Я в центре Каракумов. Месторождение серы Серный завод.

22 августа 1968 года.

Как только Гиви уехал, мы пошли на работу в карьер. Было около полудня. Солнце палило беспощадно. Мы начали осмотр карьера с северной стенки. Стенки карьера были сложены окварцованными песчаниками сарматского возраста. (По старой классификации это третичный период). Многочисленные трещинки в песчанике были заполнены белоснежными микроскопическими кристалликами гипса. Никаких признаков серы мы не обнаружили. В одном месте, где трещин было особенно много, и они пересекались между собой, мы стали долбить канаву. Это дело оказалось вовсе нелёгкое. Сначала стенку из песчаника можно было просто разбирать кайлом. Но скоро рыхлая зона закончилась, и песчаник стал крепким. При ударе кайлом даже летели искры. Работать на такой жаре было очень трудно. Стали кайлить по очереди. Углубили канаву на сантиметров 60. Почувствовали, что в голове у нас что-то не то. Какое-то головокружение и слабость во всём теле. Испугались: не солнечный ли удар у нас. Поднялись наверх к ветерку. Там под тенью руин Серного завода устроили себе привал.

Отсюда с бугра хорошо просматривались окрестности. Кругом нас разливалось песчаное море из жёлто-белых барханов. Вдали из бескрайнего моря песка поднимались горы. Это были вершины бугров Чеммерли и Тотджуба. В этих горах Ферсман нашёл красивейшие друзы кристаллической серы. Он писал, что сера выходила на поверхность. Здесь же мы такое не наблюдали. Горбунов Володя предлагал копнуть в другом месте. Я уверял всех, что надо углубиться ещё на метр. Потому, как даже в отчёте написано, что самородная сера легко окисляется и превращается в гипс. А гипса, как мы видим, здесь навалом.

«Но для того чтобы образовался гипс, нужен кальций» - спорил со мной Володя – «А откуда кальций возьмётся в песчаниках?»

Я отвечал ему, что не знаю, откуда взялся кальций для образования гипса, но что надо копать глубже, я уверен. Андрею тоже стало жалко наших первоначальных трудов, и он поддержал меня.

Перед тем, как снова пойти работать, мы попили водички. Нам Гиви оставил 5-ти литровую флягу чистой воды. Выпили по две кружки и сразу стали исходить потом.

Снова начали долбить крепкий песчаник. Пот с нас лился ручьями. Хотелось только одного: пить и спрятаться в тень. И вот, когда Андрей на последнем издыхании вытащил из канавы здоровый пласт песчаника, к которому мы так долго подкапывались, я увидел тонкую трещинку, усыпанную мелкими кристалликами серы. Эта была награда за наш тяжелейший труд.

Про питьё и тень мы тут же забыли. Стали интенсивно окапывать эту трещинку с самородной серой. Прежде чем открылся «занорых», нам пришлось перелопатить тонны две пустой породы. Наконец, трещина была окопана с трёх сторон. Настало время аккуратно открыть её. За это дело взялся я сам. Тонким зубилом я стал отбивать песчаник возле трещины. Подходил всё ближе и ближе к ней. И тут песчаник треснул. Ножом я стал расширять эту трещинку и раскачивать её. Большой кусок треснувшего песчаника удалось вытащить и открыть «занорыш». В образовавшуюся маленькую расщелину ударил солнечный луч, и мы с удивлением увидели большие полупрозрачные кристаллы ярко-жёлтого цвета. Они устилали всю полость обнажившейся трещины. Это было чудо.

Боясь повредить кристаллы, мы стали расширять трещину мелким зубилом. Но долго находиться под ярким обжигающим солнцем мы не могли. Андрея начало тошнить. У Володи тоже кружилась голова. Да и мне уже стало плоховато.

Мы вытащили добытые образцы серы наверх к руинам Серного завода и сами легли в тень. Но перед этим стали жадно поглощать воду. Голова кружилась и сильно мутило. Мы лежали и смотрели на яркое выцветшее небо, на ослепительно-белый песок, медленно сползающий с барханов, на высохшую верблюжью колючку, растущую в метре от нас. Не хотелось ничего. По неровной стене полз вверх какой-то паук с мохнатыми ногами. Не было сил даже испугаться. Пролежав так с час, мы понемногу отошли. Сознание опять вернулось к нам. Что с нами было, мы так и не узнали.

Ещё попили воды и опять пошли на карьер. В этот раз мы расширили канаву и увеличили доступ к жиле с самородной серой. Стали тихонечко разбирать жилу и доставать великолепные друзы кристаллической серы. Друзы ослепительно блестели в лучах солнца. Но мы боялись, что яркое горячее солнце начнёт повреждать блескучие кристаллы. Мы завёртывали добытые нами друзы в снятые рубахи и относили их в тень.

Через час с небольшим мы выбрали весь «занорыш» и на дне канавы осталась тонкая щель с крошками разбитых кристаллов серы янтарного цвета. Дальше разрабатывать жилу уже не было никаких сил, да и время уже подходило к шести вечера.

Фото № 7. Кристаллы самородной серы из минералогического музея.

Зная о скором прибытии машины, мы допили оставшуюся воду и мирно лежали, спрятавшись в тень от солнца. И вот скоро на дороге, ведущей в посёлок буровиков, мы увидели клубы пыли. Это участковый геолог Гиви возвращался за нами.

Мы вышли навстречу к машине. Гиви привёз два деревянных ящика из-под алмазных коронок. Ящики небольшие, но ёмкие. Один ящик был забит ветошью, так нужной нам для упаковки хрупких образцов друз самородной серы.

Увидев добытые нами образцы серы, Гиви очень удивился такой красоте. Попросил для себя и Рахмана Батырова по маленькому образчику. Мы с удовольствием подарили ему два образца. Гиви помог нам аккуратно упаковать образцы и разложить их в ящики. Затем собрали всё наше добро, положили в машину и, счастливые, отправились обратно в посёлок Серный завод.

Гиви сказал нам, что столовая работает до 18 часов и чтобы успеть поесть, надо сразу подъехать к столовой. Так мы и сделали. После столовой пошли к Рахману Батырову. Он тоже порадовался нашим находкам. Зашёл разговор о генезисе месторождения Серные бугры.

Как я уже писал, существуют три точки зрения на этот вопрос. Самая вероятная: это теория эпигенеза. То есть кристаллическая сера образовалась позже, чем основные породы (песчаники). Сероводород, присутствующий в глубоких пластах песчаников и известняков под большим давлением, просачивается на поверхность по трещинам и микротрещинам. Соприкасаясь с кислородом, сероводород окисляется и выделяется чистая сера, которая кристаллизуется в пустотах и трещинках пород у поверхности.

Как бы в доказательство справедливости теории эпигенеза самородной серы на буровом участке Дарваза, в 1971 году произошёл необыкновенный случай. В результате глубокого разведочного бурения на газ геологи наткнулись на подземную каверну (пустоту). В результате из скважины под большим давлением пошёл газ. Каверна молниеносно стала освобождаться от газа. Образовавшаяся пустота провалилась, поглотив в своих недрах буровую вместе со всем оборудованием и транспортом. Из образовавшейся огромной воронки стал выходить газ под сильным напором. Чтобы вырывавшийся из воронки газ не потравил скот местных жителей (да и самих жителей), газ подожгли. Геологи были уверены, что запасы газа в этой каверне небольшие и пламя скоро погаснет. Но ошиблись. Этот кратер пылает до сих пор. Этот пылающий кратер до сих пор привлекает к себе внимание туристов всего мира. Тысячи туристов из всех стран приезжают сюда посмотреть на уникальное природное явление. Это место называют Дарваза – ворота в Ад. Дело в том, что слово Дарваза с тюркского переводится, как ворота. Ну и соответственно горящий кратер – это спуск в Ад.

Но тогда вечером 22 августа 1968 года мы даже не могли предположить, что всего через три года после нашего присутствия эта Дарваза получит такую популярность. Тогда нам очень хотелось попасть из Серного завода в посёлок буровиков Дарваза. Батыров обещал нам помочь в этом деле. Но это завтра. Сейчас он соображал, где нас поселить на ночь. И тут он получает телефонограмму. На одном из буровых участков в Дарвазе случилась авария. Заклинило буровой снаряд. Так часто бывает во время бурения глубоких скважин. Опытный буровой мастер с этого участка как раз в это время находился на Серном заводе. Главный геолог бурового участка Дарваза Кузнецов выслал за буровым мастеров вертолёт на Серный завод. Это вертолёт будет через пятнадцать минут.

«Ну, вам повезло,ребята» - сказал Батыров, прочитав радиограмму – «Сегодня вы будете в Дарвазе».

Мы сначала не поверили, но Батыров нам всё объяснил. За буровым мастеров, специалистом по ликвидации аварий, выслали вертолёт МИ -2. Этот вертолёт максимально может взять только двух человек, т. к. повезёт ещё кучу инструментов для ликвидации аварии. На этот вертолёт может сесть один из нас. Если мы сможем уговорить лётчика сделать ещё один рейс из Дарвазы на Серный завод и обратно, то вертолёт заберёт и оставшихся двух человек. Со своей стороны Батыров обещал поговорить с летуном и попросить его сделать ещё один рейс.

Известие для нас было неожиданное и радостное. Мы посоветовались, кто полетит первым рейсом. Решили отправить первым рейсом меня. Время было уже позднее, и на меня возлагалась задача найти главного геолога Кузнецова и поговорить с ним о наших делах.

Скоро приехал УАЗИК и отвёз нас вместе с Рахманом Батыровым и буровиком к взлётной площадке. Там уже нас дожидался вертолёт МИ-2. Батыров поздоровался с лётчиком и попросил его сделать второй рейс за ребятами. Лётчик стал возмущаться. Говорил, что он и так летает по 8 часов в день вместо положенных 6. Но Рахман убедил лётчика, что если он не вернётся за ребятами, то ему придётся завтра прилететь за ними, а завтра будет пятница. А в пятницу у него мог бы быть выходной день. Об этом он попросит Кузнецова. Слова Батырова прозвучали убедительно. Лётчик согласился сделать второй рейс.

И вот, я впервые лечу в маленьком «вертолётике» МИ-2. Вертолёт летит совсем низко над землёй. Всего в 200-х метрах. Смотрю в иллюминатор. Подо мною бескрайнее море песков. Солнце почти на закате. В это время всегда бывает очень контрастное освещение. Барханы отбрасывают большие тени. У дюн тени с крутой стороны. Освещённая солнцем пологая сторона дюн покрыта рябью. Видно, как струйки песка спускаются с верхушки дюны и ручейками сбегают вниз. Закатное солнце окрашивает западную часть дюн и барханов в ярко-красный цвет. Тогда, как восточная их часть становится совершенно чёрной. Возможно, поэтому так названа эта величественная пустыня «Каракумы», что значит «Чёрные пески»?

Лететь от Серного завода до Дарвазы всего полчаса. За это время вертолёт пролетел 60 километров и пошёл на посадку. Как только лопасти винта закончили вращаться, пилот прошёл в пассажирский салон, открыл дверь и приставил лесенку. Мы с буровым мастером вылезли из вертолёта. Лётчик, выбравшись из вертолёта, ждал заправщика. Я спросил у него, полетит ли он за ребятами. Он ответил утвердительно.

Мой попутчик буровик Виктор повёл меня в посёлок Дарваза. Он находился рядом с аэропортом. Он представлял собой два ряда сборных деревянных домиков, поставленных друг против друга. Эти домики со всеми удобствами буровики почему-то называли «балками». Каждый домик размером 6x6 метров имел две комнаты и туалет, совмещённый с душем. Особняком стояло общежитие для рабочих, здание Управления и столовая.

Кузнецова мы нашли в Управлении. Это был молодой человек лет двадцати пяти, высокого роста, но уже с маленьким брюшком. Он поздоровался с нами и сказал, обращаясь к буровику:

«Ну что, Витя, опять твоя 218 буровая зависла? Выручай. Надо сейчас ехать, а то снаряд так затянет. Киримов тебя уже ждёт с машиной. Поедешь?»

Буровой мастер кивнул и пошёл на выход. Я остался в кабинете у Кузнецова. Представившись, я из планшетки достал наши бумаги и записку от Дубкова. Кузнецов развернул записку, внимательно прочитал её и, улыбаясь, спросил:

«Ну как там Владимир Николаевич поживает на новом месте? Защитился, наверно, уже?»

Я рассказал о нашей встрече с Дубковым. Сказал, что он очень тепло отзывался о Кузнецове, часто вспоминает об их совместной работе. В свою очередь Кузнецов расспрашивал меня о целях нашей поездки. Затем стали разговаривать о том, о сём. Ян Абрамович Кузнецов рассказывал мне о трудностях работы в пустыне. Он сказал мне, что здесь один литр воды обходится Государству в 10 рублей. Воду возят самолётами ежедневно. Из Ашхабада сутки привозят 40 тонн воды. 18 тонн привозят на Серный завод и 22 тонны воды в Дарвазу. Так, что на одну воду государство тратит почти полмиллиона рублей ежедневно. А сколько тратится на бензин, авиационный керосин, на буровые коронки, трубы, на зарплату. Просто уму непостижимо. И самое плохое, что рабочие и ИТР, зная, что вода так дорого обходится, тратят её направо и налево. Даже кран в душе забывают за собой закрыть. Да и на буровых приготовят глинистый раствор и лишнюю воду выливают в песок.

И ещё об одной местной беде поделился со мной Кузнецов. Правительство Туркмении обязует все разведочные партии брать на работу местных туркмен. Они совершенно неграмотные. Русского языка не знают. Работать не хотят. И пьют водку запоем. Тут «сухой» закон. Но местные туркмены делают алкогольный напиток из верблюжьего молока и постоянно жуют наркотическую траву «насвай». Кузнецов заметил, что если на буровой работают даже 30% местного населения, то идёт сплошной брак. Скважины не бурятся, а только ломаются.

Насчёт того, чтобы помочь нам улететь из Дарвазы в Ташауз, Кузнецов обещал завтра обязательно поговорить со своим дружком, работающим в Ташаузе в аварийном авиаотряде. Завтра с утра его дружок- лётчик должен прилететь в Дарвазу. Вот тогда-то он с ним и поговорит.

Пока мы разговаривали с Кузнецовым, ему передали по рации, что вертолёт со студентами вылетел из Серного завода и летит к нам. Так, что всё отлично складывалось.

Я пошёл на аэродром встречать своих ребят. Привёл их к Кузнецову. Ян Абрамович к этому времени подыскал нам в общежитии комнату для ночлега. Мы были очень рады этому. Особенно нам хотелось помыться. Я так уже 10 дней не мылся. Удивительно, но в душе была холодная и горячая вода в неограниченном количестве. И это в центре пустыни Каракумы. После помывки мы сходили в столовую. Для нас специально оставили ужин. И об этом побеспокоился Ян Абрамович Кузнецов.

Когда мы возвращались из столовой, то встретили местных геологов. Они поздоровались с нами и сказали, что сейчас будут показывать кинофильм. Пригласили нас посмотреть. Возле здания Геологического Управления были уже расставлены скамейки. На стену здания повесили большой экран. Кинобудка находилась на кузове машины. Народ рассаживался. Но многие смотрели фильм, не выходя из своих домиков, прямо из окон. Ночь была тёплая, но не жаркая. Всё небо было обсыпано яркими звёздочками. Но люди смотрели на экран. И вот, яркий луч света вырвался из кинопроектора и осветил экран. Показывали старый фильм 1954 года «Верные друзья». Это кинокомедия Михаила Калатаева по книге Александра Галича. В главных ролях задействованы знаменитые артисты: Меркурьев, Чирков и Борисов.

Конечно, этот кинофильм люди смотрели уже много раз, но, несмотря на это, зрители не расходились. Смотрели с интересом. И даже смеялись над забавными эпизодами фильма. Жители бурового посёлка, наверняка с удовольствием посмотрели бы какой-либо новый фильм, но показывали только то, что у них было в кинотеке. И этому люди тоже были рады.

Фото № 8. Самолёт ЯК-12 заправляется. Возле бочки наши рюкзаки.

Каракумы Дарваза 23 августа 1968 года.

Мы тоже с удовольствием посмотрели этот наивный фильм. После просмотра фильма пошли спать.

Утром проснулись поздно- в 8 часов. Рабочий день уже начался. Но мы не слышали, как люди встали, умылись и ушли на работу. Только мы успели собраться, как к общежитию подъехала машина Кузнецова. Мы вышли из дома с рюкзаками. Кузнецов торопил нас. Уже прилетел самолёт ЯК-12 из Серного завода. Со своим дружком- лётчиком Кузнецов заранее связался по рации. И теперь Лёва Голубев прилетел в Дарвазу на дозаправку. Летел же он из Серного завода в Ташауз. Вёз какие-то важные бумаги. Но по просьбе Кузнецова сделал посадку в Дарвазе. Это специально, чтобы нас забрать. Его начальство об этой его выходке не знает. Но, видимо, не первый раз он так делает. Кузнецов говорил, что они с Лёвой частенько на охоту летают втихаря от начальства. И теперь Лёва прилетел по просьбе своего дружка. Правда Кузнецов ему не говорил, что мы летим с полными рюкзаками и двумя ящиками камней. Это ещё плюс 60 килограмм.

Лёгкий транспортный самолёт ЯК-12 разработанный в конструкторском бюро А.С.Яковлева не был предназначен для перевозки тяжёлых грузов. Его максимальная грузоподъёмность составляла всего 350 килограмм. Мы втроём весили 240 килограмм. Наши огромные рюкзаки тянули на все 80 килограмм. Да ещё два ящика с образцами для музея были не меньше 60 килограмм. Вот и выходило, даже по самым скромным подсчётам 380 килограмм.

Надо сказать, что сам самолёт был достаточно старенький и не любил перегрузки. Поэтому как только Лёва Голубев, обнявшись с Кузнецовым, увидел наши огромные рюкзаки, да ещё два здоровых деревянных ящика с образцами, то сразу погрустнел. Он почесал затылок и, улыбаясь, сказал:

«Ян, при всём уважении, ты толкаешь меня на преступление. У меня максимальная загрузка не больше 320, а тут такие крепыши ребята, да ещё с двухпудовыми рюкзаками и мало того с неподъёмными ящиками».

Ян Абрамович стал уговаривать Лёшу. А Алексей подходил то к рюкзакам, то к ящикам и пробовал их на вес. И всё приговаривал:

«Не знаю, не знаю Ян, как я поднимусь, тут все четыре центнера. Не знаю, не знаю».

Однако Кузнецов настойчиво уговаривал Лёшу. Лёша ходил кругами, побил ногой туго надутые колёса шасси, ещё раз взвесил руками наш ящик и, наконец, сказал:

«Ну, ладно Ян, попробую взлететь. Если с первой попытки не поднимусь, то придётся что-то оставлять».

Мы стали привязывать наш груз внутри самолёта. Один самый тяжёлый рюкзак Лёша поставил себе под ноги. Он говорил, что нам повезло: он ещё не успел полностью заправиться. Летит полупустой. За счёт этого груза можно взять немного побольше. Другое дело хватит ли горючки?

И вот, все приготовления были закончены. Попрощавшись с Кузнецовым, мы сели в самолёт, Лёша вздохнул и запустил двигатель. Надел шлемофон, махнул из кабины Кузнецову и порулил на взлётную полосу. В начале полосы самолёт остановился. Двигатель зарычал и дёрнул вперёд. Самолёт всё бежал и бежал по взлётной полосе, всё больше и больше разгоняясь, но никак не хотел отрываться от земли. Тело лётчика напружинилось. Полосы уже почти не оставалось. Я подумал, что не взлетит. Но тут пилот падал на себя штурвал, самолёт приподнял нос и стал отрываться от земли. Ещё секунда и он взлетел плавно и красиво. Лёша сделал разворот, помахал крыльями на прощанье и лёг на курс.

Мы летели на северо-восток в посёлок Ташауз (Дашогуз). Из центра пустыни Каракумы на границу с пустыней Кызылкум. Эта граница проходит по великой реке Амударье. На левом берегу реки Амударья и находился областной центр Туркменистана Ташауз. Нашей первейшей задачей было отправить в Москву из Ташауза по железной дороге собранные нами образцы. Но пока мы об этом не думали.